Новосибирск и Новосибирская область: свежие новости, объективный анализ, актуальные комментарии

Писатель Роман СЕНЧИН — о современной драматургии, терапевтических текстах и возвращении к земле

Литературные критики часто называют Романа Сенчина продолжателем традиций Астафьева, проложившего в современной литературе вектор «нового реализма». Публикуем самые яркие моменты встречи писателя и читателей на фестивале «Новая книга», который прошёл в Новосибирске при поддержке министерства культуры НСО.

— Мы, по-моему, с рождения знаем, что Раскольников убил старушку и её сестру. И что Анна Каренина бросилась под поезд. Сюжеты многих произведений русских классиков можно пересказать в одном-двух предложениях. Но они обрастали мясом деталей и предметов времени, поэтому я, как почитатель такой литературы, не гонюсь за сюжетом — мне нравится показывать детали и мелочи жизни. В моём последнем романе «Поминки» осиротевший 50-летний человек приезжает туда, где 30 лет жили его родители. В этом доме он сам жил, а потом бывал каждое лето, а иногда и по несколько раз в год. Он пытается как-то поддержать жизнь в этом доме и на участке — в процессе его настигают мысли и воспоминания. Действие происходит на протяжении одного дня, когда герой уходит в свои мысли, — этому и посвящены 400 с лишним страниц текста. Литературные критики сразу начали писать, что этот текст автобиографичный и Сенчин опять пишет о себе. Да, наверное, в каком-то смысле и о себе тоже. Молодым я пробовал писать один в один, как было на самом деле в жизни, но каждый раз терпел неудачу. Потом понял, что так писать невозможно, поэтому я не верю мемуарам. Между героями и Сенчиным всегда есть зазор.

— С домом родителей, который стал прототипом для романа «Поминки», вышла интересная история. Два года я пытался бороться за него с травой, морозами и солнцем, но потом понял, что мы окончательно решили переезжать из Екатеринбурга в Петербург. А из Петербурга летать в Абакан будет очень сложно. И мы решили его продать. Деньги я не пропил, не проел, а вложил в квартиру в Петербурге. Мои родители знали, что я после школы пытался стать жителем Петербурга, и они мне помогали. И сейчас получается, что помогли. Хозяйка дома мне иногда пишет: «Приезжайте», — присылает фотографии, как у них всё там чисто, хорошо, без сорняков. Так что я радуюсь за этот клочок земли, что он попал в хорошие руки.

— Истории в моих повестях, рассказах и романах не особо светлые и жизнеутверждающие. Хотя некоторые читатели говорят, что, прочитав, к примеру, мой роман «Елтышевы», они подумали: «Боже, какая жуть, а у нас всё более-менее». У меня какие-то истории сидят и мучают, как занозы, вроде написал — и всё как-то помутнело, отошло, и эта заноза или выскочила, или вжилась внутрь. Перестала так сильно болеть и зудеть. В финале «Поминок» у меня есть момент, когда после похорон матери на скромных поминках одна женщина говорит герою: «Ну, может, тебе психологу сходить, поговорить?». Он отвечает: «Да нет, я пару рассказов напишу, и, наверное, как-то так». Конечно, можно расценить этот эпизод как циничный. Но, с другой стороны, в нём и заключается писательская правда, когда твой текст становится для тебя терапией.

— Я в основном пишу неспешно и не понимаю людей, которые говорят: «Я по 16 часов сижу за столом». Работаю рассудочно, хотя бывают порывы вдохновения. Но мой процесс — это годы. Даже над небольшим рассказом я больше месяца работаю. Потом возникает ощущение, что ты всё соединил, — книга выходит. Но через месяц ты её перечитываешь и понимаешь, что многое упустил, и это нормально. Потому что, когда ты в одной книге выразил всё, что мог, тогда больше и писать не надо. Как было, наверное, с Ерофеевым, когда он написал «Москва — Петушки» и понял, что после них ему и писать уже нечего.

— Сейчас очень модное направление «автофикшн». Но оно всегда присутствовало в нашей литературе: взять, к примеру, «Житие протопопа Аввакума» — это же автофикшн чистой воды. «Литература травмы», на мой взгляд, тоже выдуманный термин — она всегда у нас была, другой литературы почти и нет. У всех писателей есть какая-то травма, которую они пытаются выразить на бумаге. «Детство» Льва Толстого — травма на травме. Иногда я, 50-летний мужчина, читаю произведение молодого человека и думаю: ну и что, где у него травма-то? А потом смотрю на свои вещи, которые были написаны в том же возрасте, — я же о том же самом практически писал. Но я, в отличие от многих нынешних молодых и юных, особо претензии к своим родителям не предъявляю. Ну нет. Но такое направление приветствую. А о чём по-настоящему ещё писать, как не о себе? Одно время я ушёл от первого лица и начал прятаться за другими персонажами, полом и возрастом. Но сейчас почти все мои сверстники вернулись к первому лицу, когда ты что-то, может быть, и выдумываешь, но говоришь больше от себя. Наверное, какой-то момент в обществе настал, когда можно говорить, не прячась за выдуманного персонажа, но имитируя себя. Литератор всегда должен быть в некотором кризисе, иначе он не будет писать.

— В каком-то рассказе или повести мой герой как раз вспоминает «Оду русскому огороду». Но у Астафьева это про потерянное детство, загубленное летними прополками, а мне кажется, что работа на огороде развивает воображение, — если просто тупо выдёргиваешь траву, то можно сойти с ума. Поэтому волей-неволей на ум приходят какие-то истории, ты что-то начинаешь фантазировать, особенно в подростковом возрасте. Сегодня, кстати, молодые люди вновь потянулись к земле, есть такая тенденция.

— Никогда нет никаких критериев. Такое страшное слово — качественный текст. Когда Зощенко принёс свои рассказы Михаилу Кузьмину, тот прочитал и упал в обморок. Кузьмин считал, что это ужасно. А многие считают, что Зощенко — один из лучших и оригинальнейших писателей XX века. Мне часто люди со вкусом советуют почитать такого-то писателя. Я начинаю читать, но совершенно не идёт. Я могу понять, что он пишет хорошо и это очень талантливый человек, но это совсем не мой писатель. А бывает, что человек пишет совершенно просто, даже как-то скупо и сухо, но мне нравится. Такая история случилась с Дмитрием Даниловым, чьё творчество очень полярно оценивают. К примеру, его роман «Саша, привет!». Некоторые считают, что это примитивный сценарий. А на мой взгляд, это очень хорошая проза.

— С моей супругой Ярославой Пулинович мы встретились людьми взрослыми, поэтому каких-то амбиций или соревнований у нас нет — тем более что мы работаем в разных родах литературы. Но она кладезь разных сюжетов и историй. У меня есть книга «Петля», сборник рассказов и повестей, где больше половины текстов — это её истории, которые она мне рассказала. Я говорю: «А ты будешь это использовать?». Она говорит: «Нет». Я говорю: «Ну, тогда я об этом напишу». А вот в плане написания повести «Русская зима» она была инициатором. Несколько раз заглядывала: «Напиши про меня». Я взял и написал по своему методу приближения к жизни, хотя там тоже многое додумано — история нашего знакомства, к примеру. Эту вещь она, по-моему, ещё не прочитала, но я ей не навязываю свои тексты.

— Все пьесы жены я читаю, благо, она пишет их нечасто, в отличие от моих книжек. Сейчас всё больше инсценировки. Вообще, оригинальные пьесы современных молодых драматургов не очень востребованы. Как-то шёл в Москве от Курского вокзала до Большой Никитской и по пути было шесть или семь театров. Увидел только одну современную постановку — «Человека из Подольска» Дмитрия Данилова. А в основном — Чехов, Чехов, Чехов. Не знаю, кем сейчас востребованы эти постановки. Конечно, классика у нас бессмертная, но современная драматургия тоже необходима.