Мальчики, которые выросли
Режиссёр Артём ТЕРЁХИН — о дауншифтинге, «театральном дошираке» и пьесах для артистов старшего поколения.

АРТЁМ ТЕРЁХИН
Окончил Казахский университет искусств (мастерская Юрия Коненкина) и Российскую академию театрального искусства (курс Олега Кудряшова), продолжил учёбу у Романа Виктюка. В 2010 году основал с друзьями Театр на Яузе, работал музыкантом-артистом в театре «На Таганке» у Юрия Любимова, участвовал в проектах Студии театрального искусства Сергея Женовача. Сотрудничал со многими российскими театрами — и как постановщик, и как главный режиссёр.
В театре «Красный факел» идёт подготовка к премьере спектакля «Мадам Рубинштейн» в постановке известного российского режиссёра «среднего поколения» Артёма Терёхина. В основу спектакля легла одноимённая пьеса Джона Мисто, где речь идёт о последнем жизненном десятилетии создательницы империи красоты Хелены Рубинштейн, которую сыграет народная артистка России Галина Алёхина. Первые показы состоятся 19 и 20 ноября.
— Когда мне было девять лет, моя мама пошла работать в Драматический театр имени Горького в Астане. Искали ребёнка на роль девочки в спектакле «Кровавая свадьба», чтобы сделать ввод. Мама предложила: возьмите, говорит, моего сына — у него волосы длинные. Это был полный провал — у меня ломался голос, и от зажима я начал говорить на сцене басом. Но театр меня заметил: с девяти лет я работал приглашённым артистом, а с 12 попал во вспомогательный состав — практически сын полка. Понятно, что в 12 лет ты живёшь в той реальности, куда тебя поместили, и не можешь сказать: «Я не хочу быть артистом». Меня хвалили и умилялись, но когда я поступил в Академию искусств, то начали закрадываться сомнения, что я занимаюсь чем-то не своим. Когда пропадает детское обаяние, то нужно брать актёрским зерном, а с ним у меня было как-то не очень. На втором курсе я понял, что пора прощаться с актёрской профессией, но на меня насели (нужно высшее образование!), и я её получил. Решил съездить в Москву, чтобы окончательно понять: нужен мне театр или нет? И с первого раза поступил на бюджет на режиссёрский факультет в ГИТИС — в мастерскую Олега Кудряшова. Теперь понимаю, что у меня самая счастливая из всех профессий, но есть ощущение, что я случайно ввёл в свою жизнь чит-код.
— Меня замотали московские вихри, и я, наверное, просто погиб бы там, но вовремя сработала внутренняя кнопка катапульты. Сейчас, ретроспективно отматывая события, понимаю: уехать из Москвы в сибирский посёлок Мотыгино, где существовал маленький театр, было самым мудрым решением в моей жизни. Более того, свой режиссёрский отсчёт я веду не с московских проб, а именно с Мотыгино — там и возникла потребность полностью отдавать себя театру. У меня есть ощущение, что до этого решения моего «внутреннего художника» будто и не существовало: был мальчик, который хотел, чтобы его заметили. Но череда событий сложилась так, что меня сильно встряхнуло и вернуло на правильные рельсы. И ещё: в маленьком городе у театра очень понятная функция, и она в большей степени эмоциональная, чем эстетическая: зритель должен прийти, подключиться и что-то в себя впустить. Поэтому именно в маленьком городе проще сформулировать ответ на вопрос о том, зачем ты вообще занимаешься театром.
— В своё время я из режиссёрских лабораторий вынес колоссальный опыт, когда ты учишься выдавать результат в первом импульсе, не растягивая процессы, потому что y молодого режиссёра нет на это времени. А потом появились сомнения, и я начал отказываться от лабораторий, потому что есть тексты и процессы, которые требуют от режиссёра огромного количества времени. Я научился ставить быстро, но понял, что в какой-то момент твоё творчество может превратиться в «театральный доширак», когда всё съедобно и вообще — еда-еда, но главная суть теряется. Я не демонизирую лаборатории, это очень полезная и нужная штука, но иногда они становятся для директоров театров лёгким способом заткнуть «дыру». Когда я проводил лаборатории, то настаивал, чтобы они длились месяц: молодые режиссёры должны поймать её энергию, а потом переплавить. Сегодня в московских театрах режиссёр часто заходит на постановку через лабораторный эскиз — и это потрясающая возможность заявиться. Я так в своё время попал в Театр Наций, где проработал два года в штате.
— На повесть Владислава Крапивина «Та сторона, где ветер» я вышел случайно: в 2021 году Алексей Крикливый дал мне задачу — поставить в «Глобусе» семейный спектакль. Я отнёсся к этому предложению как к челленджу, перелопатил кучу текстов и вариантов, но все они были какие-то нравоучительные. А повесть Крапивина мне сразу понравилась, и я в ней увидел связь с Достоевским — отсюда и название спектакля «Мальчики». Только с той разницей, что Фёдор Михайлович на мальчиков возлагает надежды, что они станут крутыми, когда вырастут, а у Крапивина они уже бесконечно крутые. И для меня эта мысль была революционной, потому что я всегда смотрел на молодых людей, как Достоевский: ого, ну ты будешь очень классным, когда вырастешь! А зачем ждать, пока кто-то вырастет? Лови его в моменте! У нас тогда на репетициях была любимой присказка: «Мужчина — это случайно выживший мальчик». Так и репетировали: сидели, болтали, искали в себе этих внутренних мальчиков, а за неделю до премьеры встали и собрали спектакль — в абсолютном счастье. У нас до сих пор с артистами есть общий чат, мы дружим, придумали наш общий праздник «Карапузов спас» — для нас всех этот спектакль стал больше, чем постановка.
— Для меня большая честь работать с народной артисткой Галиной Алёхиной, но я понимал, что в этой постановке мне нужно переформатировать мозг. Обычно ты заходишь в театр и говоришь: «Я тут художник, поэтому будем мои миры открывать». А здесь была совсем другая задача, но она безумно мне интересна. Очень нравится работать с Галиной Александровной, которая моментально принимает задачи, когда просто за столом, по щелчку её пальцев, вылетает персонаж, история, судьба — да всё, что угодно. Просто сам себе сейчас завидую, потому что мы выстраиваем свой мир, плетём какие-то кружева, что-то ищем и сразу находим, иногда шипим друг на друга, но тотчас идём обниматься. Мы учимся друг у друга и создаём наш собственный тандем, когда глазами считываешь очень важные вещи. Сейчас мы всей командой довариваем наш коллективный бульон, и совсем скоро начнём туда забрасывать ключевые ингредиенты, которые, образно говоря, и определят, чем наш «бульон» в итоге станет. Я этот момент очень люблю и одновременно его страшусь, потому что потом назад пути не будет.
— К сожалению, в большинстве театров мало ставят спектаклей на возрастных артистов. И я внутренне протестую: мне кажется, что возраст — это мощный актёрский инструмент в виде жизненного опыта. И ещё я думаю, что для этой прекрасной когорты артистов очень мало пишется по-настоящему хороших пьес. Когда я был главным режиссёром Алтайского краевого театра драмы, то сам написал пьесу «Старадость» для старшего поколения артистов, которые долгое время сидели без работы. Мне было очень некомфортно видеть, что люди жаждут работать, а ролей для них нет. Спектакль идёт до сих пор с большим успехом, билеты невозможно купить — публика очень любит артистов в этой постановке. Скажу крамольную вещь, но часто вся проблема старшего поколения артистов вытекает из личной заинтересованности театра в них. Кстати, для артистки очень сложно выйти из молодого возраста в «мамы»: вчера она играла Джульетту, а сегодня вдруг — Кормилицу. Этот период очень трудный и даже, отчасти, страшный — его нужно пережить, чтобы начался другой путь. У мужчин-артистов этот период проходит совсем по-другому: сегодня ты Ромео, завтра — Тибальт, потом Парис, а через какое-то время — Отец. Да, согласен, мировая драматургия чаще рассчитана на многообразие мужских ролей, а не женских. Я очень люблю работать с возрастными артистами: я глубже понимаю своих родителей, а значит, помогаю им быть более счастливыми.
— Актёрская профессия, конечно, мне в режиссуре помогает: я знаю механизмы — как поставить задачу артисту, чтобы эта задача работала. Я не ищу много красивых поэтических задач: мне нужны рабочие задачи, которые попадут в артиста, а он их сразу подхватит. Мне не нужно искать образ ради образа — он нужен для широты понимания задачи. К примеру, можно сказать: «Иди здесь как по зелёным волнам». Но можно сформулировать по-другому: «Иди здесь как по волнам, но при этом за тобой следит твоя девушка». Такой посыл кардинально меняет отношение артиста к действию, оно становится для него конкретно личным. А так как я был плохим артистом, то понимаю, что мне бы могло помочь в роли, чтобы я хоть как-то заиграл. Если такая задача меня как плохого артиста подтолкнула бы к действию, то в хорошем она сразу расцветает яркими красками и начинает искриться.
Материалы по теме:

Воланд, Костик и Шекспир: в новосибирском театре «Красный факел» рассказали о премьерах нового сезона

Актёр «Красного факела» Константин ТЕЛЕГИН — о важности восприимчивости, «зависимых» режиссёрах и нелюбви к себе

Режиссёр Роман КОЧЕРЖЕВСКИЙ — о своём Петербурге, «Школе злословия» и идеальном зрителе

Путешествия Чичикова, премьера «Бесов» и новый фестиваль — театр «Красный факел» подводит итоги и строит планы

Поэт-песенник и драматург Наталия МАКУНИ — о подростках, Шекспире, вечной вражде и природе любви

Режиссёр Пётр ШЕРЕШЕВСКИЙ — о банальности зла, человеческой психике и прививке культурой

Ведущая актриса театра «Красный факел» Елена ЖДАНОВА — о самообразовании, честности и главной любви

Птица-тройка в «Красном факеле», просторы России и новая жизнь исторического здания — рассказывает главный режиссёр Андрей ПРИКОТЕНКО

Актёр и режиссёр Константин ТЕЛЕГИН — о плохих-хороших людях, «Мёртвых душах», новой истории театра и наборе курса студентов

О жизни в Норильске, схожести семейной истории с Достоевскими и знакомствах в такси рассказывают актёры «Красного факела» супруги Денис ГАНИН и Юлия НОВИКОВА

