Новосибирск и Новосибирская область: свежие новости, объективный анализ, актуальные комментарии

Владимир ЛЕМЕШОНОК — о вере, театральной критике и мерцающей правде прожитых ролей

Заслуженный артист России, продолжатель одной из самых уважаемых театральных династий — сын артиста Евгения Лемешонка и критика Марины Рубиной — скоро отметит своё 70-летие, сыграв «гомеровский список» ролей на сцене родного театра «Красный факел».

— Совершенно не планировал добраться до этого рубежа, чтобы вступить на новую территорию. Честно говоря, даже растерян и совсем не понимаю, нужен ли я ещё этому миру и что мне дальше здесь делать? Всю жизнь не могу найти настоящего контакта с реальностью и с самим собой — категорически недоволен всем тем, что со мной происходит. Все роли, которые я сыграл, бесконечно далеки от идеала, который я представлял в своих мечтах. Мерцающая правда моих ролей намного сложнее и прекраснее того, что в результате мне удаётся сделать на сцене. Разница — как космос и тёмный подвал. Благодарен людям, которые ко мне относятся хорошо как к артисту, но, к сожалению, я не могу разделить их восторги. Безусловно, мои внутренние конфликты являются топливом для моих ролей — чем их ещё топить? Но я знаю им цену, поэтому никогда не был очарован собой. Всю жизнь я живу с бесконечной раной, что судьба дала мне рабскую профессию, зависящую от режиссёрской воли, но и деться от неё никуда не могу. Живу, как скрученный жгут.

— С детства я постоянно снимался в воображаемом кино — существовал в пространстве так, как будто в нём установлена камера. И никаких других склонностей у меня не было: учился очень плохо — в точных науках вообще ничего не понимал. Мне, собственно, не было предоставлено какого-то выбора. Театр оказался для меня спасением во всех смыслах, потому что я не представляю, что бы мог ещё делать в этой жизни. Безусловно, это побег от реальности. В моей жизни есть две вещи, без которых я не могу существовать, — книги и театр. Когда я открываю книгу, то ныряю туда с головой и захлопываю за собой дверь — и становится легче. Иногда думаю, что по тяжёлому складу своей натуры, если и заниматься творчеством, было бы правильнее стать художником или писателем. Ты наедине с самим собой — в своём кабинете или мастерской. И я пробовал себя в этих ипостасях, но потом потерял к ним интерес.

— В театральное училище я поступил на курс к прекрасному мастеру Константину Савичу Чернядеву сразу после восьмого класса — в школе мог остаться на второй год. А театральное училище было средним учебным заведением, и брать туда были обязаны после восьмого класса. Правда, это не афишировали, потому что не хотели связываться с малолетками, я был одним из первопроходцев. Курс у нас был замечательный: много интересных людей и прекрасных артистов оттуда вышло. Но между мной и ребятами была ощутимая разница в возрасте, иногда я чувствовал себя «сыном полка», что напрягало. Но было, конечно, весело и даже грешно — молодые, выпивали, куролесили. Мы тогда ставили много самостоятельных работ, и я дерзновенно думал о профессии режиссёра, но потом вдруг актёрская профессия непомерно раздулась в моей судьбе и всё выдавила. А Константин Савич тогда был главным режиссёром «Красного факела», потом он уехал в Одессу. В зрелом возрасте я много публиковался в местных газетах — писал и о нём очерки-воспоминания. Мне рассказывали, что ему, больному и старому, читали мои тексты, а он плакал.

— Мама меня критиковала, конечно. Мало того, как-то подводя очередные жизненные итоги, понял, что я боролся за её признание долгие десять лет. В первые годы моей работы на профессиональной сцене мама не считала меня хорошим актёром. Больше вам скажу, она и про отца никогда ничего хорошего не писала, и этот факт жутко его раздражал. А маме было больно писать хвалебные рецензии о своих близких людях: она считала, что это неэтично, неприлично и практически безнравственно. На этом этапе меня поддерживал отец, который понимал, как тяжело иногда артисту переживать критику — это бессонные ночи, настоящий кошмар! Спустя годы мама признала, что я неплохой актёр. Сколько бы нам ни было лет, нам важно признание своих родителей — я успел его получить. Поэтому в отношении своего сына я никогда не скупился на похвалу. Впрочем, я люблю восхищаться всеми вокруг: не упускаю малейшей возможности немедленно восхититься чьей-то хорошей работой.

— Принадлежность к театральной династии мне отчасти помогала, потому что я был в теме: вырос в театре, к нам домой приходили в гости режиссёры и артисты, разговаривали, отмечали вместе праздники. Но потом, когда я уже стал артистом, мне приходилось доказывать людям, что я не бездарь и пришёл на сцену не по блату. Уходило много сил на подавление раздражения, которое жило во мне по этому поводу, что я никакой не артист, а всего лишь сынок известных в городе людей театра.

— Был в моей жизни определённый момент, когда я умудрился с кем-то в «Красном факеле» законфликтовать, а тут как раз в ТЮЗе худрук Лев Серапионович Белов ставил «Ревизора» — я ещё в училище мечтал сыграть Хлестакова. Пришёл к Белову и говорю: «Хочу к вам. Впишите меня в распределение ролей на роль Хлестакова». Он так и сделал. Я сыграл Хлестакова, отработал в ТЮЗе один сезон и вернулся обратно в «Красный факел». Дело в том, что я человек привычки — в другом месте мне сразу неуютно. Потом мне несколько лет снился один и тот же сон, что я опять вернулся в ТЮЗ, — и я в ужасе просыпался. ТЮЗ — прекрасный театр, где работали чудесные люди, с которыми я близко дружил, но я уже прикипел к «Красному факелу», врос привычкой в это место.

— Знаете, почему на этой территории, куда я вступил, чувствую себя неловко? Здесь полагается быть мудрым, знающим, ведающим и умеющим, но я категорически себя таким не чувствую. Поэтому не люблю «передавать опыт», наставлять, учить и направлять. Когда-то пытался быть педагогом: преподавал в нашем театральном институте, но через несколько лет понял, что не моё — не умею делать замечания и говорить «а надо вот так!». В такие моменты сразу возникает мысль: «А ты сам откуда знаешь, как надо?». И почему мои личные профессиональные убеждения и наработки — это действительно «как надо»? Разве они имеют цену и какой-то большой смысл? Могу поговорить на эту тему, чтобы всем вместе поразмышлять, но учить — не имею права. Собственно, по этой причине я и режиссёром не стал, хотя выполнял эту функцию несколько раз: поставил в антрепризе несколько спектаклей и несколько своих моно-проектов. Но в процессе постановки моноспектакля ты общаешься только с одним актёром, и это — ты. А с собой всегда проще договориться.

— Всю свою сознательную актёрскую жизнь протестовал против понятия «сценическое амплуа». Если я артист, то я могу и должен сыграть любую роль — и комическую, и трагическую. Александр Калягин когда-то сказал, что раньше королём сцены был герой, а теперь королём сцены стал характерный актёр, который может сыграть любой характер. Сегодня он — Гамлет, а завтра — Подхалюзин. И одно не противоречит другому. Кстати, в своей жизни я мечтал сыграть две роли — Гамлета и Хлестакова. С Гамлетом не получилось, а Хлестаков случился два раза — «план» выполнил. А с какого-то момента пропали все мечтания о будущих ролях: теперь мне просто хочется быть нужным, чтобы подходить к доске с распределением ролей и видеть там себя.

— Много чего не понял за эту жизнь. Есть, допустим, определённый набор букв в слове «справедливость», но реально этой вещи нет нигде на Земле — всё наше бытие принципиально несправедливо. Для чего человек придумал это слово, когда за ним ничего нет? И мне кажется, что любовь — такое же слово. Потому что человек всю свою жизнь пытается украсить своё пространство: цветы выращивает, ремонт в доме делает, одевается по своему вкусу. На мой взгляд, любовь — это такое же украшение, всё равно что серьги надеть или губы накрасить. Начни разбирать слово «любовь» — и опять окажется, что она присутствует лишь в искусстве, а вот в жизни — наверное, нет.

— Очень сложная вещь — вера. С большой опаской отношусь к этому понятию, потому что оно для меня пока неуловимо. Был тяжёлый период в личной жизни, и я решил пойти в церковь и покреститься — тогда мне было лет тридцать. Очень ждал этого события. Когда собирался в храм, шёл дождь. Я думал: «Сейчас пойду под дождём». Смотрю в окно — ливень. Оделся, вышел на улицу, а дождь закончился. Уже тогда можно было подумать, что это какой-то знак. Покрестился, надел крестик, который потом каким-то таинственным образом исчез. Два года после крещения молился в гримёрке, молился в кулисах перед выходом на сцену — отчаянно стучался в эту дверь, но никто так и не открыл. Понял, что я там не нужен. Я — актёр. И по всей видимости, везде и всегда. Кто я настоящий? Я не знаю.