Новосибирск и Новосибирская область: свежие новости, объективный анализ, актуальные комментарии

Прима Новосибирского музыкального театра Алина ШАЙХЕЕВА — о загадке Чёрного Человека, мотивирующих ролях и самокритике

— Я родилась в удивительной семье музыкальных людей, где у всех есть слух, а многие играют на инструментах — как мой папа, например. Поэтому семейные встречи и праздники всегда сопровождали песни и танцы. Одним словом, шансов у меня не было: с раннего детства пела и знала, что сцена — точно моё. Отучилась в музыкальной школе, поступила в Курганский музыкальный колледж, окончила дирижёрско-хоровое отделение. Мне очень нравилось дирижировать, но в Новосибирскую консерваторию я поступила на вокальное отделение: захотелось сольного исполнения. На первых порах было трудно: дирижёрское — это про коллектив, а вокал всё-таки больше про себя. Мой педагог Жанна Васильевна Чалова вела меня как драматическое меццо-сопрано: подбирала для исполнения очень необычные произведения, которые очень хорошо ложились на мой широкий диапазон. Но перспектива работать в оперном театре меня не прельщала — как будто не по душе было. Там всё более статично, а я человек очень энергичный, даже ходить спокойно не могу, сразу бегу! Мне энергию выплёскивать нужно, а в музыкальном театре все условия для этого созданы. В общем, после сдачи выпускных экзаменов в консерватории пришла в театр на прослушивание и сразу поступила на службу.

— Первый раз я вышла на сцену в спектакле «Средство Макропулоса»: и в хоре пела, и вокализы в оркестровой яме исполняла — была вводная. А за свой первый сольный дебют в оперетте «Ночь в Венеции» сразу получила театральный «Парадиз»: расценила его как аванс, но всё равно было безумно приятно. Затем началась большая работа, было много сольных ролей, интересных проектов. В музыкальном плане у меня всё хорошо, запоминаю с листа, но есть проблемы с пониманием роли, когда ты присваиваешь черты героини себе. Первой большой драматической ролью стала Лариса Огудалова в «Бесприданнице» — назначение было неожиданным, а репетиции тяжёлыми. Меня до глубины души трогала её история, поэтому эмоции брали вверх, постоянные слёзы. Но режиссёр с пониманием относился ко мне. Постепенно я усмирила себя, наиграла роль от прогона к прогону, но всё равно, когда выхожу на сцену, тихо плачу.

— У каждого жанра есть свои особенности. В оперетте, конечно, сложность именно в вокальном плане. В мюзиклах больше движения и необычных номеров, когда ты поёшь вниз головой или лёжа. Именно в мюзиклах я полностью раскрепощаюсь, чувствуя сцену особым пространством, где звучит мой голос. Но, к сожалению, не всегда мюзиклы ложатся на него — да, я к себе критична в этом плане. Часто записываю себя на диктофон за кулисами, а потом слушаю и думаю: «Господи! Да провалиться мне со стыда!». Но потом начинаю анализировать, вычленять недостатки и работать над ними.

— Было трудно собрать образ Гедды Люкс в мюзикле «Человек, нашедший своё лицо». Мощная и противоречивая героиня со сложным рисунком характера. Окончательно присвоила себе эту роль уже на прогонах, когда спектакль был практически собран: свет, костюмы, оркестр. Тогда поняла, что Гедда близка мне в плане внутреннего стержня — мы обе с ней сильные девушки. Кроме того, Гедда — голливудская дива, она блистает на сцене, а какая девушка откажется от такой возможности? (Смеётся.) Поэтому, когда я исполняю самый яркий её номер «Богине нужен бог», то просто проваливаюсь в сумасшедшую радость. Мне кажется, что всем нам надо почаще испытывать такие чистые эмоции, а не закапываться в самоанализ. Просто делать своё дело с удовольствием. Единственная роль, которую я так и не сумела полностью присвоить себе, это Дейзи Бьюкенен в мюзикле «Великий Гетсби» — полная моя противоположность. Долгое время не получалось в определённой позиции говорить очень высоко и капризно, вытягивала из себя вплоть до самой премьеры. Но мне очень нравится её играть, как будто на сопротивление. А нежно люблю роль Жени Комельковой из музыкальной драмы «А зори здесь тихие». Хотела её сыграть, писала заявку, а когда вышла на сцену, то поняла, что всегда тут была.

— Когда мне предложили сыграть роль Чёрного Человека в мюзикле «Есенин», то я сначала даже не понимала, кто он. Мужчина? Женщина? Инфернальная тень Есенина? Именно на этом спектакле происходит за кулисами странное волшебство, когда ты в непроницаемой чёрной маске выходишь на сцену. Думаю, что это мистическое чувство связанно с личностью Есенина — реально чувствовала себя его Тенью, которая пыталась направить поэта на нужный путь. И даже внутреннее раздражение накатывало: «Я же говорила тебе! Почему не послушал?». В плане вокала были небольшие трудности: чтобы уйти от бытовизма и сделать нашего Чёрного Человека загадочным, мы решили с дирижёром и режиссёром, что я буду петь на октаву ниже, в басовом ключе. Но мозг привык к тому, что ты поёшь в своём диапазоне, поэтому ему пришлось непросто — отличная получилась профилактика Альцгеймера.

— Люблю свой театр. Да, иногда трудно собрать себя эмоционально, но вот твой выход на сцену — и всё! Уходят грустные мысли, проходит любая боль — и физическая, и эмоциональная. Здесь чувствую, что у меня есть работа, меня любят зрители, что и я не с пустым сердцем выхожу на сцену. Меня наградила природа голосом, и я очень счастлива, что он трогает сердца людей. Но голос — очень тонкая субстанция: звучит в каждом спектакле по-разному, а может вообще пропасть, даже от твоего плохого настроения. В прошлом году мы выпускали «Сильву», и у меня накануне премьеры пропал голос: на репетиции накричалась, напелась — и вот результат. Пошла к фониатру, она залила в меня много лекарств и сказала: «Спой, а уже потом будем лечиться». Знаете, даже в мыслях никогда не было менять Новосибирск на столичные театры. Я очень ценю то, что у меня здесь есть: театр, коллег, друзей, дом, свою личную зону комфорта. И мне важно, что меня здесь ценят и уважают, зачем мне, к примеру, Москва? Это очень серьёзный шаг — взять и уехать. Даже не представляю пока, какая ситуация могла бы заставить меня на это решиться.

— Не люблю, когда со мной кто-то разговаривает в кулисах перед моим выходом. Некоторые мои коллеги могут разговаривать, смеяться, а потом собрались и вышли на сцену. Я всегда думаю: «Ну вот как так?». Мне нужно настроиться, успокоиться, закончить внутренний монолог и собраться. А уже когда я на сцене, то все тревожные состояния проходят сами собой. Но бывают и некие аномалии: к примеру, меня так трясло перед выходом на сцену в спектакле «Кошкин дом», что я честно предупредила об этом всех партнёров. А немножечко злит меня на сцене, когда кто-то вдруг забывает слова или реквизиторы что-то не туда положили — театр живой организм, в нём разные смешные вещи случаются.

— Я холерик и иногда очень устаю от себя, потому что всё принимаю близко к сердцу. Вот кто-то посмотрел на меня во время репетиции — буду думать об это весь день. «А почему он так на меня посмотрел? Я что-то плохо делаю?». Всё переношу на себя, но жить постоянно в таком напряжении невозможно. Поэтому приучаю себя к мысли, что каждый из нас живёт свою жизнь, и по большому счёту никто не обращает на тебя внимания. Учусь получать от жизни удовольствие. К примеру, я дома постоянно пою всякую ерунду: сочиняю песенки про своих животных — мне нравится иногда подбирать мелодии, что-то напевать. Есть даже в черновиках какие-то свои песни, но пока недоработанные. Получается, что музыка — моя профессия, жизнь и хобби. Споёшь — и сразу настроение улучшается. Пение — настоящее лекарство от всех невзгод. Люблю природу: море, горы, леса — всё, что даёт мне возможность легко дышать. Для меня свобода начинается там, где ты дышишь полной грудью. Поэтому люблю на сцену выходить — там я чувствую воздух свободы. Обожаю лето, потому что отпуск и я сразу еду к маме! Она меня очень поддерживает во всех отношениях, гордится дочкой, приезжает на спектакли — знаю, что мама всегда рядом.